iPad-версия Журнала Московской Патриархии выпуски Журнала Московской Патриархии в PDF RSS 2.0 feed Журнал Московской Патриархии в Facebook Журнал Московской Патриархии во ВКонтакте Журнал Московской Патриархии в Twitter Журнал Московской Патриархии в Живом Журнале Журнал Московской Патриархии в YouTube
Статьи на тему
Культура
Ксения Кривошеина
6 декабря 2012 г. 01:00
версия для печати версия для печати

Пути Господни - Ксения Кривошеина о поиске веры

Парижский художник и публицист Ксения Игоревна Кривошеина принимает самое активное участие в подготовке к печати духовного наследия архиепископа Василия (Кривошеина), много публикуется во французских и российских СМИ. Недавно в Санкт-Петербурге – родном городе Ксении, в издательстве "Сатис" была издана книга её воспоминаний "Пути Господни". Предлагаем нашим читателям отрывок из нее.

Как современному русскому человеку отделить зёрна от плевел, избавиться от всепроникающей лжи и обрести то, что было изни­чтожено? Вернуться к самобытности общественного уклада России. На протяжении долгих десятилетий ис­терзанная страна, изуродованные жизни, не могли пред­полагать, что однажды случится чудо и молитвой о нас грешных, убиенных святых Новомучеников, Россия оч­нётся от страшного сна. В тяжёлые годы тьмы и гнёта многодесятилетний узник Гулага, замечательный исто­рик церкви Сергей Фудель написал: "Мы очень много­го не знаем. Ясно нам только одно: ночь истории подо­шла к концу. Может быть, вся задача нашего уходящего поколения в том и есть, чтобы передать молодым хри­стианам это чувство рассвета, чувство приближения сроков"

За 75 лет советской власти человек потерял представление, что же такое Русь, как жили семьи до 1917 года, как они воспитывали сво­их детей, как традиции и вера передавалась из поколения в поколение, как с детства и юности богослужебная поэ­зия и литература формировала сердце и душу. Не веда­ли в массе совей советские люди и об истории Церкви, о лагерях смерти устроенных в Монастырях, о расстрелах священников, о том сколько сотен тысяч вынужденно по­кинуло родину и оказались эмигрантами, как они жили на чужбине, хранили веру Христову, строили храмы, из­давали книги, сколько русских полегло в братоубиствен­ной войне 1919–21гг, и как уже на своей второй родине в Европе во время Второй мировой войны становились в ряды Сопротивления....

Никто не ждал чуда, но Господь сжалился над нами грешными, и рухнул безбожный строй. Но никто не мог предполагать, что народ, оказавшийся "на свободе", без "краткого курса", без идеи и веры в светлое будущее, будет долго бродить в "потёмках".  А тогда, в 90-е годы, отбросив страх, люди масса­ми кинулись в церковь! Ох, как хотелось и верилось, что с наскока, быстро и легко можно перейти из атеиста-коммуниста в верующего православного! Думалось, что стоит только перешагнуть порог церкви и сразу откро­ются церковные врата и будет некое продолжение "свет­лого будущего".

Но вот, наконец, мы обрёли свободу вероиспове­дания, возможность войти в храм, выучить первые сло­ва молитв, зажечь свечу и прикоснуться к святым иконам и мощам... И никто нас за это не преследовал! Мно­го было крещений, но многие ли из нас остались в церк­ви? Не было тогда ни миссионеров, ни умных наставни­ков, ни тонких психологов. Некому было объяснить за­деревеневшему люду, что дорога к храму, тяжела и сопря­жена с большой внутренней работой.

***

О Серафиме, Саровском Чудотворце, известно да­леко за пределами России. Книги о святом, его жития, есть на всех европейских языках, в интернете можно най­ти фильмы о Дивеево. Множество паломников из Фран­ции посетило это святое место. Не только во Франции, но и в париже  есть несколь­ко эмигранских храмов св. Серафима, с иконой и части­цами мощей Преподобного. В Бургундии, после того как несколько монашек съездило в Дивеево открылся неболь­шой женский православный монастырь. Сестры - француженки и англичанки, настолько почитают батюшку Серафима, что у себя в саду воспроизвели келью Преподобного. Это трогает и умиляет до слёз, а саровча­не наверняка не догадываются, насколько велика слава и молитва их земляка. Батюшка Серафим по своему почитанию, не только "обогнал" и преподобного Сергия, и святых равноапостольных князя Владимира и княгиню Ольгу, но и перещагнул за  границы России.

"Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную! Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!"

Трудно начать рассказ о нашей поездке. Назвать её паломничеством тоже трудно. Препятствия на пути к её осуществлению были, но скорее организационные, ру­тинные, хотя в последние дни в Москве, уже перед на­чалом 1998 года (хотели мы ехать в Дивеево 3 января), в предпраздничной гостевой суете, под подсказку на ухо, что трудно, сложно, никто не ждёт, да и мерещилось, что не те попутчики, как добираться по морозу, ну и прочие бытовые, уже забытые глупости.

Впервые в СССР мы приехали в 1989 году. Повея­ло переменами. Мы, как и многие эмигранты, решились рискнуть. А потом уже каждые два года приезжали в Рос­сию навестить стариков, друзей и поездить по стране. Вот и сейчас, в конце декабря мы с Никитой и сыном ока­зались в Москве.

В Дивеево мы задумали поехать давно — наш сын Иван уже побывал там, опередив нас на три года. Летом он попал на большой праздник к 1 августа, когда праздну­ется день преп. Серафима Саровского. Уже по фотогра­фиям Ивана, где дороги и тропинки вокруг монастыря выложены цветами (подобные узоры из живых цветов я видела только в Индии), дивеевская природа и храмы, на фотографиях выглядели почти как заманка туристов... но рассказы нашего сына были лучше всех фотографий.

Ну так вот, мы купили билеты на поезд. С нами вы вы­разили желание ехать московские друзья, муж и жена А.

3 января в 22 часа мы сели в поезд на Казанском вок­зале, зашли в вагон, и были несказанно удивлены: выши­тые занавесочки на окнах, мягкие матрасы, чистое бельё и все прочие атрибуты так называемого СВ. Мне показа­лось, что у наших спутников от этого нежданного ком­форта, поднялось настроение. Попили чаю и улеглись. В 5 часов утра зазвонил мой будильник, и проводница за две­рью сообщила: "Подъезжаем к Арзамасу!"

Из тёпло-жаркого вагона мы сошли в темноту и снег. Народ вокруг нас куда-то побежал стайками, поспеши­ли за толпой и мы; оказались на вокзале. Никита упрямо стремился к кассам автобуса. Нам нужно было ещё 60 км ехать до Дивеева. Вокруг шофёры легковых машин наперебой предла­гали свои услуги, но Никитушка твердил об автобусе.

Мы уже встроились в очередь билетных касс, когда к нам подошёл последний шофёр.

— А может поедете? — как-то почти не настойчиво спросил он.

Наши друзья были согласны ехать сразу. Никита не­довольно буркнул: "Как хотите..."

Было немножко странно и почти неправдоподоб­но оказаться в машине иностранной марки, чистой, мяг­ко скользящей по заснеженной в ночи спящей природе. Все мы молчали, а для меня было страшно услышать пер­вые слова нашего водителя; про себя я умоляла, лишь бы он молчал, потому как слова, должны были оказаться про­тивными, глупыми, с комментариями, о которых и не хо телось думать, с ненужными в эти полтора часа разгово­рами, с расспросами, ну и всё остальное, что обычно объ­единяет людей случайных в таком месте и при таких об­стоятельствах. Но наш шофёр долго молчал, потом заго­ворил, и после дву-трёх фраз мы поняли, что это нам пода­рок. Он говорил умно и обо всем сразу, как бывает только о русских — и о земле, которую нужно продавать и поку­пать, ругал Ельцина, Ленина и коммунистов, рассказывал интересно о себе, жене и дочери, с болью делился об ар­замасских безобразиях, о разрушении церквей и поруга­нии большевиками святых мест. Как всегда, не обошёлся он и без рассказов о чудесах, происшедших с ним самим. Через 20 минут весело бежавшая машина встала в ночи и метели. Наш шофёр недовольно вышел. Открыл капот, чего-то там ковырнул, вернулся за руль.

— Плохо дело, видимо дальше не поедем, не прове­рил я аккумулятор, заменил на новый, поставил от дру­гой машины. Мы приуныли ужасно. На всякий случай шофёр по­вернул два-три раза ключ стартёра — мотор зашелестел, набрал обороты и мы вдруг поехали. На десятую мину­ту мы уже почти летели над асфальтом. Наша подруга, си­девшая рядом с водителем, тихонько подстанывала и уго­варивала ехать потише.

— Что с моей машиной? Она так никогда не ездила, — вслух удивлялся шофёр.

— Помедленнее, пожалуйста... — стонала Татьяна.

А машина и вправду летела по воздуху, взлетала на горки, ухала вниз, и казалось, что нас несёт уже не этот аппарат — гибрид, полуиностранного производства, а нечто иное, неземное, какая-то сила, которая торопит нас всё скорее и скорее вперёд. Вот уже первые огни, домики Дивеева, расчищенные дорожки, сугробы... и мы как-то сразу подлетели к монастырю, встали, вышли из машины и из метельной ночи попали на утреннюю службу.

Было чувство, что из полёта по заснеженной тёмной дороге нас забросило в этот храм небесный, где пели го­лоса ангелов. Ничего подобного я никогда не слыхала! Как-то почти сразу я осознала, что вышла из темноты в Рай; чувство космичности этого места и его отделённо­сти от всего мира меня не покидало все полных два дня, которые мы провели в Дивеево. Стоишь на службе с утра до вечера, и нет ни ощущения времени, ни усталости. Люди вокруг. Их очень много. Много молодых; молчали­вых детей. Нет толкотни, нет разговоров. Монашки, со­всем молодые, молящиеся в одном порыве. Молитва на­столько объединяющая, что хочется быть в этой массе че­ловеческой долго, бесконечно.

Не хочу подробно рассказывать о нашем бытовом устройстве, могу только быть безмерно благодарна всем нас принявшим, обогревшим, поселившим в Дивеево. Спасибо всем — и о.Георгию, и матушке игуменье Сер­гии, и монахине Юленьке, и монахине Ольге. И всем по­слушницам, нас кормившим в трапезной и так терпеливо переносившим наши разговоры за едой.

Сколько построено, отреставрировано, возвращено, выкуплено, выращено! А скиты в лесу вокруг, а сколько ещё предстоит!!! Матушка игуменья оказала нам вели кую милость, пригласила к себе, показала свои альбомы с фотографиями. Смотришь и диву даёшься, какие силы в столь короткие сроки подняли из руин всю эту красоту.

Уже после переноса святых мощей преподобного Серафима расцветало Дивеево не подням, а по часам. С давних-предавних пор, ещё с конца XVII века, когда ме­сто это было предназначено Царицей Небесной в четвёр­тый её удел, но как бы для испытания было Дивеево на­селено враждебными людьми. Они и сейчас живут рядом с монастырём, а предки этих людей напали на преподоб­ного Серафима, зверски его били почти до смерти, пыта­лись найти деньги в его келье, да ничего не найдя, испу­гались и убежали. При возрождении монастыря, наплы­ве со всей России (и не только) паломников, помощи со всего света, местное население враждебно относиться к святыне. Мало кто из них приходит помолиться в храм. Но и здесь все меняется. Людей, желающих жить рядом с преподобным Чудотворцем, становится всё больше, и уже сами жители, настроенные против, не выдерживают, продают дома и уезжают, а на их место, конечно же, се­лятся жаждущие быть вблизи дивеевского монастыря.

Батюшка Серафим много говорил и предсказывал о Дивеево. Известно, что организовал он две общины, одна из которых состояла из девушек: " Если кто моих сирот девушек обидит, тот велие получит, от Господа на­казание. А кто заступит за них и в нужде защитит, и помо­жет, изольётся на того велия, милость божья свыша. Кто даже сердцем воздохнёт, да пощажет их и того, тоже Го­сподь наградит. И скажу вам, помните: счастлив всяк, кто у убогого Серафима в Дивееве пробудет сутки, от утра и до утра, ибо Мать Божия, Царица Небесная, каждые сут­ки посещает Дивеево!"

Не хочу впасть в гордыню, но не могу не восклик­нуть: "Счастье это посетило нас!" И эта несказанная ра­дость, прозрачная чистота разлита в самом воздухе и при­роде.

Мы познакомились с отцом Георгием (Павловичем) — мы привезли ему письма из Парижа. Отец Георгий, молодой, умный, образованный, ласково нас принявший, много и интересно с нами говоривший, повёз нас на ма­шине к источнику преподобного Серафима. Выстроена на берегу речки деревянная часовня, сделана запруда, а на горе на берегу, где бьёт источник, поставлен крест. Во­круг снег, лёд, скользко, но народ идёт к кресту и запру­де самый разный. Вот и наша группа, вполне смешанная, из московской интеллигенции и эмигрантов из Парижа. Сама не помню как, но решение окунуться пришло ко мне мгновенно, даже не раздумывала. Разделась до нага, по мосточкам спустилась и три раза с головой окунулась; странно, что выходить было совсем не холодно. Никита последовал моему примеру, он не колебался ни секунды.

Потом нам сказали, что вода в источнике круглый год +4 градуса. Через некоторое время, не сразу, появилось ощущение настоящего очищения. Тяжесть душевная, го­речи, обиды и прочая накипь и окалина нашей жизни — всё ушло. Появились радость и лёгкость почти детского счастья. Захотелось, чтобы длилось это состояние долго, всегда, по возможности не заслонялось бы суетой сует. ­

Ощущение прикосновения к неземной прозрачно­сти, заполнило меня всю после этого омовения, трудно даже понять сразу, что с тобой произошло. Только по воз­вращении в Париж я почувствовала, насколько мне ста­ло легче. Из души ушли беспокойство и страх. Велика ми­лость Господа, и, видимо, то, что мы оказались с Ники­той в Дивеево, есть результат не слепого случая, а скорее закономерность, которую мы поняли не сразу. К препо­добному Серафиму, как известно, приходили люди за по­мощью, молитвами, просили избавлений от болезней ду­шевных и телесных, но были люди, которые посещали его из простого любопытства, маловеры. Известен случай с генералом, который, весь увешанный орденами, важный, надутый, верящий только в свою силу, авторитет и власть, был принят преп. Серафимом. Вышел генерал через пол­часа беседы потрясённый, вынеся все свои ордена в фу­ражке, а от прежней важности не осталось и следа. Из­вестно, что в будущем он стал вести другой образ жизни, а все награды, полученные нечестно, уже более не наде­вал.

"Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную", — звучало всюду в Дивеево. С этими словами молитвы на устах, монашенки приглашают нас к трапезе, на прогулку по канавке, дарят подарки. Монахиня Люба, по послушанию работающая в дивеевской гостинице, бурятка, милая, улыбчивая, добрая зовёт нас к трапезе с этой молитвой. Показывает нам заснеженный сад и ого­род, здесь выращивают в теплицах помидоры, огурцы и... цветы, которыми украшен круглый год храм и иконы.

Нас задарили. Здесь и книги, и сухарики преподобного Серафима, в его чугунке высушенные, просфорочки с его изображением, маслице из лампадки для помазания, зем­ля из глубины канавки, вырытой вокруг монастыря. По преданию, Сама Царица Небесная стопочками своими прошлась по этой земле и указала границу — "обвод" монастыря. А сам старец Серафим чудным образом пока­зался здесь с мотыжкой и начал копать эту канавку. Пода­ренная нам земля из глубины, а не с поверхности канавки, что означает — из глубины столетий, веков не земных. Мотыжка преп. Серафима уцелела, монахини вынесли нам мотыжку, целовали мы её и молились. Нас окружил народ, кто случайно оказался рядом, все пришли в волне­ние, крестились, молились. Я гладила мотыжку, и стран­ное чувство удивления и чуда меня охватывало: как этот предмет уцелел, как он остался не истреблённым за все эти страшные богоборческие годы в России? Впрочем, как и огарочек той свечи, который сохранился, и сбылось предсказание преп. Серафима... и многое ещё сбудется.

Нам приходилось сдерживать своё любопытство, а удивляло многое. Хотелось посмотреть, как мать Ирина пишет иконы (да поняла я, что этого просить нельзя), а они замечательные; мы их увидели в церкви рождества Христова, той первой и самой древней. По предсказа­нию, сюда будет перенесено четверо мощей. Здесь читают день и ночь Псалтырь, горит неугасимая свеча и лампа­ды. Мать Ирина, как нам рассказала матушка Игуменья, держит себя постом и старается в полном одиночестве, только с молитвой наедине, писать иконы "Сама не знаю как моя рука кистью водит, будто это и не я сама, а сам Го­сподь Бог иконы выписывает". Может быть, я не совсем точно помню её слова, но смысл был именно таким.

Нас повели на "экскурсию" по территории мона­стыря, к святым могилам, вокруг по канавке, к святым мощам преподобного Серафима. Для нас их открыли (ве­лика милость Божия!) и мы смогли помолившись, прило­житься к ним. Водила нас монахиня Ольга, молодая, свет­лая лицом, замечательно обо всём рассказывающая.

Я пыталась многое запечатлеть на камеру. Но и впрямь пыталась, ничего из съёмок не получилось. Чувство, что невозможно запечатлеть в памяти машинного нутра всё, что мы видим не оставляло меня. В какой то момент моя камера остановилась, батарейка кончилась, и получилось, что из всех двух дней наснимала я всего 20 минут.

Дважды мы шли по канавке. Первый раз ночью, по­сле службы, снег, морозец, луна светит, и процессия из монашек с молящимися, а вокруг нас бегает несколько собак "из своих", живут они при монастыре, охраняют от тех, что живут рядом, но не принимают Дивеева. Уди­вительно, что каждый раз, когда на нашем пути попада­лись люди посторонние, эти собачки начинали отгонять их лаем, и собак из соседних домов тоже облаивали и не пускали в свою стаю. Днем монахиня Ольга повела нас по той же канавке. Деревья полуторовековые, посаженые после смерти преп. Серафима, а значит после 1833 года. Они как стражи стоят по всему кругу границы монасты­ря, вдоль по канавке. Поразила меня лиственница, поса­женная в день рождения наследника, царевича Алексея.

Ствол её, оттого, что люди отдирают кору на память, стал в этом месте цвета запёкшейся крови. Если подумать, что этот красный цвет для наследника был знаковым с само­го рождения и ещё до всего, и Паша Саровская — про­рочица, к которой приезжали Государь и Государыня, — выносила им "красный лоскут" с объяснением, что это означает, что ждёт в будущем наследника, который поя­виться на свет. Тут и его болезнь крови — гемофилия, и символ красного знамени большевиков, и красный тер­рор и трагическое убийство всей семьи Государя.

У нас в доме в Париже висит маленький гобеленчик. Его мне удалось увезти с собой когда я уезжала навсег­да во Францию к Никите. По рассказам моей бабушки, попал к нам в дом этот гобелен, из спальни наследника Алексея. Ничего особенного в этой вышивке нет: сидя­щий под деревом человек в шляпе и собака рядом. У гобе­лена два цвета: бело-серо-пепельный, из которым вышит пейзаж с человеком, и багрово-красное, зловещее, небо.

***

Вот и наступил наш день отъезда. Все в монасты­ре готовились к Рождеству Христову, гости и паломни­ки прибывали каждый день. Нам повезло,мы приехали немного раньше и оказались в сравнительно малочис­ленной толпе. Матушка Игуменья распорядилась, чтобы нас с оказией отвезли в Арзамас к поезду. Шёл маленький монастырский автобус, мы со всеми попрощались, и нас втиснули в плотно набитую машину. Кроме нас четверых в ней оказались молчаливая девушка лет 15-ти, средних лет монашка из Рижского женского монастыря и стран­ный хлопотливый дедушка, шофёр и рядом с ним молодой человек. Монашка из Риги привезла в Дивеево подарки и думала возвращаться налегке. Да ей самой в обратную дорогу надавали гостинцев не меньше, был даже запечён­ный в тесте кабанчик.

Как выяснилось из разговора, который сразу же и естественно завязался, старичка величали "батюшкой", но был ли он таковым, для меня остается загадкой. Он и сопровождавший его молодой человек тоже заезжали в Диеевский монастырь с подарками к Рождеству и, пого­стив, ехали дальше, а потом ещё дальше, и предстоял им большой объезд к праздникам. Батюшка был говорлив, поначалу мне даже показалось, что он немного "навесе­ле", его монолог привёл к интересному повороту в об­щей беседе. Из рассказов прояснилось, что когда-то он был автомехаником, а потом стал дьяконом. Основное место его пребывания — Ульяновск, но он любит пере­двигаться, ездит по монастырям, выполняет просьбы, по­ручения скорее по хозяйству.

Слова батюшки, обращённые в темноте и тесноте ма­шины как бы ко всем и к себе самому, размышления вслух, так же как и у нашего первого шофёра, вёзшего нас в Ди­веево, были на редкость интересны и разнообразны. Он не знал кто мы, откуда, внутри машины лиц не было вид­но, одеты мы были как все, просто, поэтому бояться или контролировать свою речь ему не надо было. Совершен­но естественно рассказ его с восстановления монастыр­ской жизни перёшёл к предыстории, к разрушению хра­мов Саровской обители, и сотен других, разорённых и разграбленных при Советской власти. Батюшка не по-дьяконски ругался и проклинал "хозяев" страны, арза­масских атомщиков, сетовал на бедность и отсталость в Ульяновске.

— А как там памятник "копчушке" (Ленину), всё стоит? — спрашивает Никита.

— А куда же ему деваться, стоит, — отвечает батюш­ка.

— А улица Водников, а улица Рылеева... не переиме­новали?

— Всё на месте... — бурчит дедушка.

— Ну а памятник Карамзину, всё там же, в Карамзин­ском садике? — допытывается Никита. — А овраг в цен­тре города? А на месте ли река Свияга? — вопросы сыпа­лись один за другим.

В темноте не было заметно, удивился ли батюшка от вопросами, задаваемых странным картавым голосом из глубины машины, с совсем не советской манерой разго­вора. Никита был удивлён такому повороту в разговоре больше, чем сам старичок. После возвращения его с се­мьёй в СССР из Франции в 1948 году, а ему было тогда 14 лет, их сослали в Ульяновск. Никита, молодой парижанин, пошёл учиться в вечернюю школу рабочей молодё­жи и работать токарем на завод, в ночную смену. Отца, вернувшегося на Родину с иллюзиями и мечтами быть ей полезным двумя Сорбоннскими дипломами, арестова­ли здесь же в Ульяновске в 1949 году. После Сопротив­ления, пыток в Гестапо, Бухенвальда, Игорь Александро вич Кривошеин оказался в тюрьме и лагере с обвинени­ем в измене Родине.

"Будь ты проклят, сталинский Ульяновск!" — эти слова от Ники­ты я слышала часто. Страшные полуголодные годы, пол­ные страха за жизнь отца. Неизвестность его местона­хождения после ареста. Никита присутствовал при аре­сте отца дважды. Один раз — гестапо в Париже, второй раз в Ульяновске. Безысходность, болезни Нины Алексе­евны, постоянный страх, что придут и за ними в любой момент....

Батюшка продолжал говорить: — "А когда этот вам­пир маленьким был, ведь никто в Симбирске из детей с ним играть не хотел, все его боялись. Он злой был. Драть­ся любил, животных мучил, кошек вешал... посмотрите, ведь памятники ему ещё по всей России стоят. Плохо это! Пока они стоят этому антихристу, ничего хорошего не будет в стране. Кровушку этот вампир бронзовый у на­рода до сих пор выпивает, он от этой крови крепчает, на­ливается..."

Почему так случилось, что надо было приехать Ники­те за несколько тысяч километров, чтобы в чреве маши­ны на заснеженной дороге услышать голос, который воз­вращал его пережитое? Главной темой ненависти дьяко­на было детство Ленина. Он сыпал подробностями, о ко­торых лично я никогда не слыхала. Подозреваю, что мно­гое, как всегда в таких случаях бывает, было народной ле­гендой, но скорее в противоположность добрым расска­зам о дедушке Ленине и кудрявом "мальчике-ангеле", глядящем со значка октябрёнка.

Видимо сам рассказчик здорово в жизни натерпелся от советской власти, сдер­жать себя он не мог, заснеженные поля по которым мы ехали, отделяли Никиту от Потьмы всего несколькими километрами. В 1957 году Никита был арестован, почти год одиночки, потом Дубровлаг. В какой несчётный раз на краю смерти сохранилась семья Кривошеиных молит­вами преподобному чудотворцу Серафиму Саровскому? Через все испытания, аресты, обыски, лагеря, эмиграции и реэмиграции хранится в семье медальон с частицами мощей (власов) Святого Серафима. Прислан этот меда­льон был Государыней в 1918 году из Тобольска в благо­дарность за помощь Александра Васильевича Кривошеи­на (деда Никиты), которую он оказал Государю Импера­тору и его семье.

Начинался и заканчивался наш путь в Дивеево стран­но...

Мы вернулись во Францию, к себе домой и через несколько дней я увидела сон. Будто раздался звонок в дверь нашей парижской квартиры. Мы всем семейством сидим за столом, на нашей кухне и ужинаем. Я иду откры­ваю дверь, на пороге с опущенной в смущении головой, стоит мой отец. Он подымает глаза, они полны слёз и при этом он виновато улыбается. Потом его тело отрывается от земли и как бы переплывает в нашу квартиру, потом на кухню. У него в руках маленький детский чемоданчик и одет он в незнакомое мне серое пальто.

"Ну вот, теперь я могу быть с вами..." — произносит он, и меня выбрасывает из сна. Я проснулась и почувство­вала, что моему отцу, который так страшно и одиноко, скончался в 1985году, - сейчас хорошо, что, может быть, мои молитвы были Господом услышаны, и у отца душа сейчас кротка и успокоена. И показалось мне, что, там, на неве­домом нам Свете, он нашёл самого себя и очистился от всего страшного, что терзало его душу всю жизнь.

Милость Божия велика. Господь сподобил меня при­коснуться к великой Дивеевской Святыне, мы помоли­лись о прощении грехов наших. Путешествие многое расставило на места, всколыхнуло воспоминания, кро­воточащие раны успокоились. "Слава тебе, преподобие Серафиме! Радуйся душ смятенных умирителю пресла­достный. Радуйся в бедах и обстояниих помощниче ско­рый. Радуйся, преподобне Серафиме, Саровский чудот­ворче".

приобрести книгу : изд.САТИСЪ  http://www.satis.spb.ru/item795.html

OZON ru  http://www.ozon.ru/context/detail/id/19402486/

Книга поиск http://www.knigapoisk.ru/book/3278509/

Магазин/интернет Благовест Москва  http://www.blagovest-moskva.ru/item11201.html

6 декабря 2012 г. 01:00
HTML-код для сайта или блога:
Новые статьи
Митрополит Таллинский и всея Эстонии Корнилий: На посох священномученика Платона я опираюсь до сих пор
Эстонскую Православную Церковь постигла тяжелая утрата. На 94 году жизни скончался митрополит Таллинский и всея Эстонии Корнилий. Долгая жизнь владыки Корнилия вместила в себя многие коллизии XX века. Сын белого офицера, эмигрировавшего в Эстонию, владыка решился на служение в Церкви, за что был репрессирован после войны. На его плечи легла тяжелая ответственность сохранения Эстонской Православной Церкви после обретения страной независимости. Так уж сложилось, что за три месяца до своей кончины старейший иерарх Русской Православной Церкви дал свое последнее интервью «Журналу Московской Патриархии», в котором подробно рассказал о своей жизни и служении в Эстонии. Редакция Журнала выражает самые искренний соболезнования и предлагает вниманию наших читателей это интервью. ПДФ-версия 
19 апреля 2018 г. 21:05